Двухголовая рукадельница

Интервью с Вероникой Долиной

Маша Школьник: Слышала, вас когда-то кто-то назвал вас «Окуджавой в юбке». Это не обидно, и насколько это правда?

Вероника Долина: Довольно дико, особенно поблизости 2004 года. Да сейчас, мне кажется, это вообще как-то мало прилично...

М.Ш.: Юбки?

В.Д.: Дело не в юбках, а в том, что Булат Шалвовича нет шесть лет уже... И тогда это были не умнейшие в мире люди. Окуджавы давно нет, а я совсем другое имя и другую фамилию ношу. Я – это я. Он был и остается он. В нас, конечно, есть схожее, есть близкое. Многим тонким и не очень тонким людям это бывает видно и слышно, но я думаю, мы все-таки разные.

М.Ш.: В одной из своих ранних песен Вы поете про Сретенку – улицу, на которой вы выросли: «Я не то чтобы с нею выросла, но она меня родила...» Вот эта идея – насколько место определяет человека и его характер, и вообще жизнь дальнейшую? Насколько в вашем случае это сыграло роль?

В.Д.: Думаю, что, конечно, сыграло, но я, понимаете, персонаж, который видит не просто так, а видит во всем достаточно необыкновенные вещи, да притом во всем. Ну, будничный день я стараюсь разгонять перед собой эту волшебную мглу, но все равно её много. И я придаю множество разных значений и тому, где я родилась, и тому, от кого я родилась, и тому, кто родил моих родителей, и зачем это было, и отчего, и как звучит мое имя, и как звучит моя фамилия, и как звучат имена моих детей, - все это было и остается для меня ужасно заклинательно-важным, например, Сретенка, хотя я жила там только до семи лет, поэтому она меня родила, но не растила, нет.

М.Ш.: Вы более человек метафизичный, чем логичный?

В.Д.: Не знаю, может быть совсем наоборот. Я просто слушаю немножко и высшие и низшие вещи тоже, я думаю, что я человек высшей логики, да.

М.Ш.: Назовите каких-нибудь современных бардов, которые сейчас талантливы и популярны.

В.Д.: Ой, сложно... Мне кажется, ремесло с успехом вымирает, и не даром было дело – наступило следующее тысячелетие, и думаю, что той рукадельности, той элегантной, сольной ремесленности, которая была с нами всеми во второй половине предыдущего века, - её уже нет. Все-таки для этих подлинно бардовских вещей нужно сочетание многого со многим. Нужна поэтическая культура, нужна большая независимость мышления, нужны кое-какие рукадельные моменты. Я не уверена, например, что компьютер, который завоевал столько умов и сердец, - наилучший помощник человеку поэтическому, да еще и оснащенному музыкальным инструментом.

М.Ш.: Можно подумать, что вы на печатной машинке ваши песни сочиняете...

В.Д.: Я – нет, я рукой...

М.Ш.: А вообще, Вероника, чем для вас отличаются песни от стихов, и когда вы определяете, будет ли вот то, что сейчас рождается, стихом, или песней?

В.Д.: Я не очень занимаюсь специальным этим определительством. Оно само. У него внутренний такой механизм, оно желает иметь музыкальности и оно имеет, потому что мы с моими стихами так давно договорились, что они будут с музыкой. Ну вот. И они такими и появляются.

М.Ш.: То есть стихов в чистом виде у вас нет?

В.Д.: Крайне мало. Я ими не занимаюсь. Мои какие-то внутренние особенности они чего-то такого от меня требуют. И потом, музыкальный стих – он немножечко эффективнее и эффектнее стиха немузыкального. Ну, бывает и наоборот, правда. Это не значит, что музыкальные стихи должны быть так допотопно простоваты, всякие изящные эффекты допускаются. Музыкальный стих это все-таки такая довольно особенная профессия, она старинная, но она существует. Там еще прикладываются некоторые вещи, с грустью скажу. Сейчас еще мало живых свидетелей этого всего, но есть такая вещь – музыкальные стихи. Стихи, а не просто строчки, которые с ритмическим рисунком и легкой запоминаемостью. Есть понятие «стихи», оно очень старое, оно очень подлинное, ювелирное. Стихи с музыкой внутри – это вот то, чем я занимаюсь.

М.Ш.: Когда говорят «женская поэзия» - мне кажется, есть какая-то уничижительная нотка в этом. Вот, мол, есть обычная поэзия, а есть – женская.

В.Д.: Это ерунда. Все можно. Стихи они что сумеют – они скажут сами за себя. Я совершенно не робею, когда говорят «поэтесса» или что-то в этом роде, я согласно киваю. Или меня спрашивают: Как вас назвать? Что написать под вашим – не дай бог – фото? И мне совершенно все равно, хотя моя основная профессия называется «Вероника Долина», и какое словцо приложится к этому – мне безразлично.

М.Ш.: А вообще можно ли зарабатывать на жизнь стихами и песнями?

В.Д.: Нелегко, нелегко... Я много лет это и осуществляю. При всех нелегкостях, при всех хитросплетениях судьбы... В каких-то вещах мне судьба, наверное, пошла мне кое в чем пошла мне навстречу. Дала мне какие-то точки опоры, забрала лишнее и не искушала меня много ни театром, ни кино, ни какими-то посторонними вещами. Судьба дала мне возможность сосредоточиться на стихах. Я на них и сосредоточилась, так мы и живем. Я постанываю, я попискиваю, временами я даже повизгиваю от разных степеней недовольства собой или своим городом. Но все-таки я живу со своими стихами, а мои стихи живут со мной, и в общем-то, кормят меня.

М.Ш.: А скажите, французский язык, преподавателем которого вы по профессии и являетесь, какое-то место в вашей жизни занимает?

В.Д.: Конечно! Второй язык – как второй мозг. Одна голова – хорошо, а две-то лучше. Вот я практически две и имею. Читать я ленюсь, но, бывает, читаю. Переводить я ленюсь, но, бывает, перевожу. У нас чудесная школа перевода. Ну конечно, помести меня на юг Франции – уж я бы!...

М.Ш.: Вы, оказывается, не шутили, когда в одной из самых ранних песен написали: «Когда б мы жили без затей, я нарожала бы детей...» У вас оказалось много детей.

В.Д.: Оказалось. Вопреки каким-то семейным ожиданиям. Большая часть моих детей уже взрослые ребята. Мой старший сын занимается журналистикой и занимается кино, ужасно творческий, пишет книжку написал диссертацию. Мой средний сынок играет в театре и снимается в кино. Мои дети все Долины. Мой старший сын двигается Берлин-Венеция-Канны, мой средний сын передвигается из театра в кино...

М.Ш.: Каково это быть одновременно молодой мамой и молодой бабушкой?

В.Д.: Вы же видите, мы с вами пробираемся к этому возрожденческому образу, который я начала сооружать достаточно давно, такие как я если что-либо рано начинают, то сравнительно много успевают...У меня действительно есть младший сынок – ему восемь лет. У меня есть внучонок, ему довольно скоро будет полтора года. Они катают машинки по полу, мучают собаку...

М.Ш.: Дайте рецепт – как сделать так, чтобы после появления на свет детей все еще хотелось и моглось писать стихи и песни?

В.Д.: Я думаю, что это все генетически как-то завязано. Прошу прощения, я вам растерянно как-то отвечу. Сколько себя помню, дамы ужасно жаловались на трудности бытия, на нерадивость мужчин, на разнообразную сопливость детей – все это существует, но можно случайно обустроиться в жизни так, что это все будет не на первом плане. Если заниматься работой, если заниматься вопросами бессмертия, мотивами гармонии, то это все – полные пустяки, то это все (о чем я выше рассказала) не может занимать полную жизнь человека – мужского или женского. Прежде всего – работа и вопросы совершенства.

М.Ш.: Тема эмиграции, тема отъезда то тут то там в вашем творчестве все-время проскальзывает... Я думаю, вас журналисты уже замучили вопросам, как, собственно, случилось так, что вы не здесь, а там...

В.Д.: Могу только растерянно раскинуть руки. Как же? Вот тут я живу. Выходит, что тут. Могла быть еще где-нибудь, но не смогла.

М.Ш.: Читала, что вы совершенно не переносите российского хамства. Это не то, что могло бы перенести вас из этого мира в какой-то новый?

В.Д.: Понимаете, обучена терпимости, терпению, обучена заниматься работой, а не прочим. Не до этого мне. Я произвела несколько интимных революции в своей жизни, не одну, - это страшно больно. Хотя я самозабвенно учила себя терпению. Человек не игрушечный, и масса вещей очень болезненна. Видите, например, наш ныне столь широко могучий и всеми прожекторами высвеченный Виталий Лазаревич Гинзбург. Вот элитнейший человек элитнейшего устройства мозга. Никуда, как мы видим, не уехал, наверное, ему массу лет задавали эти вопросу. Академик Гинзбург тут. Я работала среди таких чудесных людей, и многие уехали, и живут в Соединенных Штатах, и дай им бог здоровья. И дай бог здоровья всем, кто имел эту волшебность внутри и живет где бы то ни было. Есть небольшое безразличие к вопросам где жить и полное небезразличие к вопросам как именно жить. И важна собственно эффективность. И если я пишу и работаю, и мои дети живут и порядочно образованные, и работают ужасно интересно, почти самозабвенно, стало быть, все не спроста. Хотя горьких вещей очень много, но я не любитель сладкого.