Cлухи о смерти поющей поэзии сильно преувеличены

Интервью с Михаилом Мармером

Маша Школьник: Когда я спросили Михаила, как его представить, он замялся. Тогда я предложила представить его как одного из родоначальников авторской песни, но оказалось, что она даже  словосочетание «авторская песня» не любит.

Михаил Мармер: Родоначальником авторской песни был, наверное Гомер

М.Ш.: Миша, так что же вы имеете против словосочетания «авторская песня»?

М. М.: Притяжательные местоимения, когда говорят о песне, мне кажутся неправомерными. Песня -  она ничья.. Она становится достоянием тех, кто её поет. Я предпочитаю термин «поющая поэзия», потому что то, что в обиходе называют авторской или бардовской песней, это прежде всего поэзия, где главное – слово. Вот Лорка как-то сказал, что стих, написанные на бумаге, - они не стихи. Они не одеты. Стихи должны быть одеты в голос. Неважно, сопровождается это мелодией или нет. Давайте говорить так: поэзия возникла задолго до письменности, и первые поэты пели свои стихи под немудрящий аккомпанимент прородителей современной гитары. Вот так и пошло. И ведь интересно: этот всплеск поющей поэзии в России, мне кажется, связан с тем, что появилось новое средство распространения и сохранения поэзии в звуки – магнитофон. Бумага потеряла свое значение, и людям стало тесно в плоскости бумажного листа.

М.Ш.: Говорят, если ты написал «хит», то обязательным его атрибутом будет запоминающаяся музыка. Если вы говорите, что в этом деле главное – стихи,  то как вы относитесь к суждению, что без музыки, которую люди бы запомнили, песня обречена на быструю смерть?

М. М.: Я не думаю так. Когда мы говорим о песне – это музыкально-литературное произведение, там главное – музыка. Но в поющей поэзии все-таки запоминаются стихи.
Послушайте Александра Смогула. Его называют «самой неизвестной легендой» поющей поэзии. Это человек, который очень мало выступал, мало веще выпускает. Пишет очень короткие вещи, и они отражают жизнь. О поэзии можно говорить много.  Даже здесь сейчас мы собираемся, в Америке, и у нас до четырех тысяч приезжает на слеты. У нас здесь есть очень талантливые ребята.

М.Ш.: С кем из больших людей вам приходилось встречаться?

М. М.: Я хорошо знал Галича, знаком был с Высоцким, очень дружны были с Женей Клячкиным. В приятельских отношениях с Юрой Лоресом, Володей Туриянским. Это все близкие мне люди, с которыми мы уже 35-40 лет общаемся. И когда говорят о возрасте, я вспоминаю: Ты говоришь, что наш огонь погас? Твердишь, что мы состарились с тобой? Взгляни ж, как блещет небо голубое, А ведь оно куда старее нас!

М.Ш.:Я знаю, вы и сам играете, у вас, правда, семиструнная гитара... Вы её что, вывезли из России?

М. М.: Нет, это шестиструнка, переделанная на семь. Ну давайте еще одну песню послушаем. Это Юрий Лорес. Первое исполнение этой песни я услышал на одном из слетов и пять раз попросил повторить, называется она «Шуламифь». <> Cлухи о смерти поющей поэзии сильно преувеличены. Если на слеты собирается до четырех тысяч человек, и из них около семисот детей, и все это народ от двадцати пяти до сорока пяти. Люди приходят петь и слушать русскую поэзию. Если в России сейчас опять новый всплеск, и собираются залы и стадионы... Я думаю, что поэзия родилась вместе с человеком и наверное вместе с ним умрет.